Братья, которые решили обуздать степь

Предположительное изображение Кебека в Каталонском атласе, 1375 год

К концу XIII века три монгольских сверхдержавы, возглавляемые потомками Чингисхана, смогли оформиться в самостоятельные и относительно централизованные государства — империю Юань в Китае, Ильханат Хулагуидов в Передней Азии и Золотую Орду с центром в нижнем Поволжье. И только на землях Чагатайского улуса, к которым относилась большая часть Центральной Азии, царил хаос. Ханов свергали и убивали одного за другим, городами управляли купцы-откупщики, единой монеты не было, а кочевая знать ревностно следила, чтобы никто из монгольских вельмож не смел осесть на землю и построить дворец. Только в начале XIV века нашелся человек, который попытался сломать эту систему. Хан Кебек перенес столицу в Мавераннахр, разделил страну на округа и ввел собственную валюту. Его брат Тармаширин пошел еще дальше, он отверг «Ясу» Чингисхана в пользу ислама. Оба заплатили за попытки реформ своей жизнью. Вскоре улус распался, однако именно на его обломках в будущем возникнет империя Тамерлана — последнее государство, сумевшее объединить энергию степных завоевателей с высокой культурой и административной мощью исламской империи.

Улус, который так и не стал государством

В 1224 году, незадолго до смерти Чингисхана, Монгольская империя была разделена на уделы (улусы) между его сыновьями. Земли Центральной Азии — Мавераннахр, Семиречье и караванные города на дорогах, соединяющих Китай, Иран и Индию — достались второму сыну Чагатаю. Согласно монгольскому обычаю, основное наследство — коренные монгольские земли и большая часть отцовского войска (более 100 тысяч воинов) — достались «хранителю очага», младшему сыну Толую. Старшие же сыновья, Джучи и Чагатай, согласно письменным источникам, получили лишь по 4 тысячи воинов каждый, однако сохранили право самостоятельно расширять свои улусы (и армии) за счет покоренных народов.

До прихода монголов Самарканд, Бухара и Отрар процветали благодаря ремеслу и торговле. Но ставка самого Чагатая находилась в степи, в долине реки Или — подальше от городских центров. Покоренное население в большинстве случаев жило по своим законам, кое-где даже уцелели местные династии.

Что характерно, такой расклад вполне устраивал лично Чагатая. Источники подтверждают: он оставался убежденным кочевником, главным блюстителем отцовской «Ясы» и не стремился к оседлому управлению городами, предпочитая традиционную степную власть. Сын Чингисхана вообще был человеком жестких правил. Персидский историк Ала ад-Дин Джувейни в «Истории завоевателя мира» (XIII век) пишет:

«Из страха перед его “Ясой” и наказанием среди его приближенных царила такая строгая дисциплина, что в его царствование ни один путешественник, пока он находился неподалеку от его войска, не нуждался в охране или сопровождении ни на одном отрезке пути; и, как говорится, хоть и с преувеличением, женщина с золотым кувшином на голове могла идти одна без страха и опасений. И он ввел малые “ясы”, которые были недопустимым притеснением для таких народов, как таджики, например, что никто не имел права резать [овец] на мусульманский манер или сидеть днем в проточной воде… “Яса”, запрещающая резать овец привычным способом, была объявлена во всех странах; и некоторое время никто открыто не резал овец в Хорасане, и мусульманам приходилось питаться падалью».

Карта Чагатайского улуса в конце XIII века

Тем не менее, несмотря на все презрение Чагатая к оседлой жизни, именно в городах и сельской местности формировались основные налоговые поступления и торговые потоки. Для того, чтобы управлять оседлым населением, монголы передали сбор налогов и административные функции представителям местной, как бы сейчас сказали, бизнес-элиты. Фактическим наместником Мавераннахра таким образом стал хорезмийский купец Махмуд Ялавач, позже его деятельность продолжил сын Масуд-бек. Они отвечали за сбор налогов с городского населения и передачу доходов в ханскую казну, действуя как связующее звено между монгольской властью и покоренными городами.

Однако единого политического центра в улусе так и не сложилось. В отличие от империи Юань, где монголы опирались на китайскую бюрократию, или Ильханата, где кочевая знать встроилась в персидские административные практики, в Центральной Азии сложилась особая модель управления. Передав города на откуп местным чиновникам, монголы сосредоточились на управлении степью. Этот принцип раздельного существования двух миров (в других частях империи такое встречалось редко) позже в исторической литературе стали связывать с понятием «инджу» — личного удела хана, который в условиях Чагатайского улуса приобрел уникальные черты. То есть кочевники жили по «Ясе» Чингисхана, оседлое население — по шариату. Формально монголы не должны были вмешиваться в городские дела, а наместники — в степные. На практике же эта граница постоянно нарушалась: ханы требовали денег, откупщики искали влияния при дворе, визири интриговали против нойонов. Два порядка регулярно сталкивались, порождая хаос, который и стал главной болезнью улуса.

Похороны Чагатая, персидский рисунок XIV века

Уже во второй половине XIII века владения Чагатаидов оказались втянуты в затяжные междоусобные войны. После смерти Мункэ-хана в 1259 году, последнего правителя единой Монгольской державы, и войны за верховную власть 1260–1264 годов бывшая империя Чингисхана перестала управляться из одного центра, и баланс сил между улусами резко изменился. Усилилось противостояние чагатаидов с другими линиями Чингисидов — прежде всего с правнуком Чингисхана Хайду, который контролировал значительную часть степных территорий и вел длительную борьбу за влияние в Центральной Азии. Одновременно обострились конфликты на западных и северных границах с улусом Джучи (Золотой Ордой) за степные территории и торговые пути к Поволжью и Западной Сибири, а на юго-западе — с Ильханатом за контроль над Хорасаном и приграничными городами и караванными маршрутами.

Войны следовали одна за другой, Самарканд, Бухара, Герат и другие крупные центры неоднократно переходили из рук в руки, а местные эмиры вынуждены были постоянно менять союзников. За 50 лет во главе улуса сменилось около десятка ханов, но ни один из них не смог удержать власть достаточно долго, чтобы подчинить себе все региональные группировки и восстановить устойчивый контроль над городами и военной знатью.

Хроники фиксируют последствия этого периода в мрачных тонах. Историк XVII века Махмуд ибн Вали передает такие слова послов Чапара (сына Хайду) к чагатаиду Кюнчеку:

«Из-за вражды между нашими и вашими отцами погибло много людей, были опустошены многие страны, иссохла земля на пашнях... Из-за усобиц обе враждующие стороны потеряли людей. Верховые животные стали бессильными. Казна пуста. Города и строения разрушены и покинуты. В конце концов враги, воспользовавшись удобным случаем, напали и подчинили страну. Куда лучше заняться нужными делами: ибо что же можно взрастить и получить на этих развалинах, где из-за грабежей киргизов и китайцев не стало спокойствия».

Ибн Баттута, посетивший Центральную Азию в середине XIV века, также отмечал разруху и упадок, в котором оказался регион после столетия правления монголов:

«Мечети, медресе и базары лежат в развалинах, за исключением немногих… Сегодня там нет ни одного человека, кто был бы сведущ в науке, и никого, кто проявлял бы внимание к ней».

В таком состоянии улус оказался на момент прихода к власти Кебека, который оказался первым чагатаидом, попытавшимся изменить саму модель власти, оставшуюся ему от предков.

Ибн Баттута. Французский рисунок XIX века

Шаманист-реформатор

Кебек был прапраправнуком Чингисхана, сыном хана Дувы, руководившего улусом с 1282 по 1307 год. Родился он, по всей вероятности, в степи, в кочевой ставке и придерживался языческих верований, но, в отличие от большинства своих предков, говорил уже по-тюркски. Во всяком случае Ибн Баттута, посетивший улус через несколько лет после его смерти, запомнил показательную деталь: во время дискуссии с одним из мусульманских проповедников, хан сказал «йахши» — «хорошо» по-тюркски. По мнению исследователей, это говорит о том, что в начале XIV века правящий слой Чагатайского улуса начал активнее сливаться с коренным населением региона.

Кебек впервые стал ханом в 1309 году — после того как его сторонники разбили и свергли узурпатора Талику. Однако почти сразу, по инициативе самого Кебека, был созван курултай, который принял решение передать власть его старшему брату Эсен-Буке. Кебек подчинился и следующие девять лет командовал армией чагатаидов. Персидский историк Му‘ин ад-Дин Натанзи так отзывался о нем:

«Он был справедливым султаном, человеком хорошего нрава и замечательного характера. Большинство его изречений стали поговорками в государстве Могулистан».

Еще при жизни отца, в 1305 году, Кебек возглавил экспедицию против Делийского султаната — то была месть за разгром монгольского отряда годом ранее. Он разорил Пенджаб, дошел до Мултана, но на обратном пути попал в засаду на реке Инд и еле спасся — в отличие от многих своих воинов, которые попали в плен и были раздавлены боевыми слонами в Дели.

В одной из совместных с братом кампаний на востоке против Юань, когда часть войск Эсен-Буки бежала с поля боя, именно Кебек сумел остановить натиск противника и организовать отступление. Показательно, что на обратном пути войска Кебека, по словам средневековых хронистов, «имели все средства существования», тогда как Эсен-Бука и его люди «терпели лишения и ели своих коней».

Воюя с ильханатом, Кебек перешел Амударью, разбил армию хорасанского наместника на реке Мургаб и дошел до Герата. Там он увидел, как устроена держава Хулагуидов — с единой серебряной монетой, административными округами и работающей бюрократией. В Чагатайском улусе не было ничего подобного. Именно тогда, возможно, у Кебека созрело понимание, что надо что-то менять.

Первым делом, придя к власти после смерти Эсен-Буки в 1318 году, он решил обзавестись полноценной столицей. Когда-то центр улуса располагался в Алмалыке (нынешний СУАР КНР) на Или, где держал ставку еще Чагатай. Но с тех пор, в период ханской чехарды, никакой столицы у здешних монголов не имелось — в отличие опять-таки от соседей из Золотой Орды (Сарай-Бату и Сарай-Берке), ильханата (Тебриз и Султания) и империи Юань (Ханбалык).

Резиденцией Кебека стал Карши, тогда носивший название Насаф. Выбор места был показателен: не степь, а город в Мавераннахре, рядом с торговыми путями и основными источниками налоговых поступлений. Здесь Кебек выстроил дворец — один из немногих известных примеров стационарной ханской резиденции в регионе. Дворец был возведен в самом центре местной крепости и, по одной из гипотез, дал название городу: в тюркской традиции «карши» означало именно «дворец». Археологи нашли остатки этого комплекса: массивные стены, полы, колонны. Сам факт появления такого центра означал смену приоритетов — власть переставала быть кочевой.

Вокруг дворца постепенно сформировались новые кварталы знати, ремесленные рынки, и жизнь старого Насафа начала смещаться к этой резиденции. После смерти Кебека здание не исчезло — при Амире Темуре оно было перестроено и превращено в мечеть, известную как Одина.

Следующий шаг Кебека касался управления территориями. Владения хана были разделены на округа с закрепленными должностными лицами, ответственными за сбор налогов и поддержание порядка. Это позволяло сократить произвол на местах и хотя бы частично вернуть контроль над доходами, которые ранее оседали в карманах эмиров и посредников.

Монеты хана Кебека, отчеканенные в Бухаре

Однако самой заметной реформой хана стала денежная. К началу XIV века в Чагатайском улусе в обращении находились монеты разного веса и качества, чеканенные в разных городах и странах. Это осложняло расчеты и давало простор для злоупотреблений. Кебек ввел единый стандарт серебряной монеты. Чеканка велась по общему образцу, а сами деньги быстро получили название «кебеки». Унификация обращения упростила торговлю и укрепила позиции центральной власти: контроль над чеканкой означал контроль над значительной частью экономических потоков.

Как писал ведущий русский востоковед Василий Бартольд:

«В чагатайском ханстве решительный шаг в сторону подчинения если не исламу, как религии, то традициям мусульманской культуры и государственности, был сделан в царствование Кебека… Кебеку принадлежит введение в чагатайском ханстве общегосударственной монеты, при нем была принята та же монетная система, как в Персии и Золотой Орде. Чеканились динары и дирхемы, причем динарами назывались не золотые монеты, как прежде, а большие серебряные. Дирхемы были мелкими серебряными монетами, весом в 1/2 золотника; динар равнялся шести дирхемам; в Средней Азии эти монеты потом, по имени Кебека, назывались “кебеки»…Очень вероятно, что Кебеком же было введено деление страны, по образцу Персии, на мелкие административные и податные округи — “тумены”. В Фергане и Кашгарии вместо термина “тумень” употреблялся термин “орчин”».

Параллельно предпринимались шаги по оживлению экономики улуса. Источники отмечают восстановление ирригации, поддержку земледелия, попытки вернуть к жизни ремесленные центры. Для власти это было вопросом выживания: без стабильных поступлений из оазисов невозможно было содержать войско и удерживать лояльность знати.

Но именно здесь реформы Кебека уперлись в сопротивление. Усиление контроля над налогами и монетой ограничивало возможности тех, кто привык действовать самостоятельно. Кочевая элита теряла часть доходов и влияния, а городская верхушка — пространство для маневра между разными центрами силы. Поддержка хана оставалась ситуативной, и любое ослабление его позиций сразу отражалось на управляемости территорий.

Кебек удерживал трон довольно долго для правителя из династии Чагатаидов — целых 8 лет, но изменить баланс сил внутри улуса полностью не смог. После его смерти многие начатые меры продолжили действовать — прежде всего денежная система и сама практика опоры на города. Однако устойчивая модель власти так и не сложилась. Контроль над территориями по-прежнему зависел от договоренностей между влиятельными группами знати, а не от единого порядка.

Бог в помощь

Кебек умер в 1326 году — по одним данным, своей смертью, по другим — погиб в результате заговора монгольских вельмож. Престол перешел к его брату Ильчигидаю, который покровительствовал буддистам и католикам, но правил совсем недолго и тоже был убит. После короткого правления еще одного брата, Дурра-Тимура, к власти наконец пришел Тармаширин, который и продолжил реформы.

Монеты Тармаширина, 1331-1332 годы

Если верить китайским хроникам, то между смертью Кебека и воцарением Тармаширина прошло пять лет. Впрочем, Ибн Баттута, посетивший улус в 1333 году, сообщает, что Кебека убил именно Тармаширин, хотя сам стал править после смерти Ильчигидая. Однако большинство историков считают такое развитие событий маловероятным.

При Тармаширине денежная система, введенная Кебеком, была распространена на всю территорию улуса. Новые монетные дворы открылись в Янги-Таразе, Отраре и Бадахшане. Монеты чеканились с именем Тармаширина и его сына Санджара. Единый стандарт, введенный при Кебеке, теперь работал повсеместно.

Но главное решение Тармаширина связано не с экономикой, а с идеологией: хан принял ислам. Одни исследователи относят это решение к 1328–1329 годам, другие отмечают, что Тармаширин отказался от язычества еще до восшествия на престол. Хан взял мусульманское имя Ала ад-Дин Мухаммад и титул Султан аль-Азам — «Величайший султан». Ибн Баттута пишет о нем:

«Он могуществен, имеет много войск; он управляет огромным царством, силен и справедлив. Страна его расположена между владениями четырех великих царей мира: царя Китая, царя Индии, царя Ирака и царя Узбека. Они все боятся его, оказывают ему почет и уважение. Он получил владения после своего брата Ильчигидая. А этот Ильчигидай был язычником и сел на трон после своего старшего брата Кебека. Кебек тоже был неверным, однако по отношению к подданным был справедлив, уважал мусульман и почитал их».

Египетский историк и государственный деятель Шихаб ад-Дин аль-Омари XIV века, служивший при дворе мамлюкских султанов в Каире, оставил важные свидетельства о религиозной ситуации в Чагатайском улусе. По его данным, уже до воцарения Тармаширина часть кочевников исповедовала ислам. А когда новый хан призвал подданных приобщиться к мусульманской вере, подавляющее их большинство откликнулось на этот призыв. Однако аль-Омари специально уточняет: обращение не было мгновенным — ислам распространялся постепенно, под влиянием проповедей мусульманских шейхов и имамов.

Хан приказал совершать пять ежедневных публичных намазов и распространял ислам во всех владениях. Но главное, он частично заменил шариатом традиционное законодательство Чагатайского улуса, основанное на заветах Чингисхана. По словам арабского историка Салах ад-Дина ас-Сафади, Тармаширин полностью отменил действие «Ясы», и это, вероятно, был самый радикальный шаг из всех возможных.

Для кочевой знати «Яса» была не просто набором правил. Этот закон, данный самим «Сотрясателем Вселенной», был основой их легитимности и привилегий. Среди этих привилегий, в частности, было право ежегодно созывать курултай и, если хан не нравился, смещать его. Отмена «Ясы» лишала эмиров этого права. Кочевники видели в Тармаширине предателя, который променял степную вольницу на оседлую роскошь и чуждую веру.

Кочевая знать восточной части улуса — Могулистана — взбунтовалась. Восстание возглавил племянник Тармаширина Бузан, которого поддержали военачальники Восточного Туркестана. Тармаширин попытался бежать в Газни, но был схвачен и убит. Произошло это в 1334 году.

Смерть Тармаширина стала для Чагатайского улуса точкой невозврата. Его западная часть, Мавераннахр, осталась под властью исламизированной знати. На востоке, на территории современных Семиречья и Восточного Туркестана, образовалось новое государство — Могулистан («Страна моголов»). Пусть поначалу оно оформилось как конфедерация кочевых племен, живших по «Ясе», но вскорости мусульмане победили и здесь. Хан Могулистана Туглук-Тимур, провозглашенный правителем в 1348 году, уже шесть лет спустя принял ислам и сделал его официальной религией. По легенде, сразу после обрезания хана 160 000 его подданных побрили головы и тоже приняли новую веру. Так оба осколка бывшего улуса, несмотря на политический разрыв, оказались в лоне исламской цивилизации.

Впрочем, Тармаширин все равно не остался в памяти региона как герой, принесший ислам в улус, и его имя оказалось почти забыто.

Профессор Еврейского университета в Иерусалиме Михаль Биран, специалистка по истории Монгольской империи, объясняет: в отличие от ильхана Газана или хана Золотой Орды Узбека, обращение которых породило целые эпические традиции, Тармаширин не оставил после себя ни одного такого предания. Правление хана было слишком коротким, ярких достижений — немного, а закончилось оно позорным смещением. К тому же подчинивший позже почти всю Центральную Азию Тамерлан, будучи не-чингизидом, но тюркизированным монголом, строил свою легитимность на роли хранителя и восстановителя империи Чингисхана. Прославление хана, отменившего «Ясу», могло быть ему неудобно.

Однако процессы, которые запустили Кебек и Тармаширин, уже было не остановить. Ислам постепенно укоренялся среди кочевников, а идея единой монеты и централизованного управления пережила своих создателей. Чагатайский улус распался, но его наследие оказалось живучее, чем у других монгольских держав. Именно во времена монголов сложились нормы чагатайского языка — литературного тюркского, на котором писали Алишер Навои и Бабур. Этот язык, вобравший в себя местные диалекты и персидскую лексику, стал прямым предком современного узбекского и уйгурского. Именно при Чагатаидах бывшие монгольские роды — барласы, джалаиры, найманы, кунграты — тюркизировались, приняли ислам, но сохранили свои имена и генеалогическую память.

И наконец, именно на обломках Чагатайского улуса возникла та форма власти, которую позже использовал амир Темур: централизованное государство, соединившее ислам и городскую культуру с военной дисциплиной и имперской идеологией степных завоевателей. Реформы Кебека и Тармаширина не спасли улус — он развалился. Но без их попыток обуздать кочевую вольницу не было бы ни Тамерлана, ни шейбанидов, ни той Центральной Азии, которую мы знаем сегодня.