Власть, маршруты и политика

В статье «Power, Pathways, and Policy: Grounding Central Asia’s Digital Development», опубликованной на сайте Carnegie Endowment for International Peace, исследовательница цифровой политики и развития Центральной Азии Аружан Мейрханова (автор специализируется на связке технологий, инфраструктуры и государственного управления в регионе) анализирует, с какими структурными проблемами сталкивается цифровое развитие Центральной Азии и что нужно изменить в политике, чтобы регион действительно стал цифровым хабом между Европой и Азией.

Автор показывает, что цифровые амбиции стран Центральной Азии можно реализовать только в том случае, если цифровая повестка будет жестко увязана с физическими ограничениями — прежде всего с энергетикой, инфраструктурой связи и качеством регулирования. Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан и Таджикистан пытаются превратить регион в цифровой хаб: создают регуляторные «песочницы», предлагают налоговые льготы, развивают специальные зоны для ИИ и дата‑центров, привлекают крупные инвестиции из Китая, Сингапура и стран Залива. При этом фактическая емкость дата‑центров в регионе пока невелика, а по международным стандартам надежности и устойчивости им соответствуют лишь немногие объекты, что не позволяет поддерживать крупные облачные и ИИ‑сервисы.

Ключевая проблема — электроэнергетика: дата‑центры требуют огромного, стабильного и дешевого объема электроэнергии, тогда как энергосистемы стран Центральной Азии изношены, страдают от потерь и дефицита мощности. Правительства объявляют масштабные планы модернизации, строительства новых генерирующих мощностей и обновления сетей, но спрос со стороны цифровой инфраструктуры растет быстрее, чем вводится новая энергетика.

Вторая критическая уязвимость — внешняя связность региона с глобальным интернет‑пространством. Центральная Азия не имеет прямого выхода к подводным кабелям, через которые проходит основная масса мирового трафика, поэтому опирается на наземные маршруты. Большая часть трафика идет через Россию, из‑за чего Казахстан, а через него Кыргызстан и Узбекистан оказываются сильно зависимыми от российских операторов, лишены географической избыточности и выглядят менее привлекательными для глобальных облачных провайдеров. В ответ страны пытаются диверсифицировать маршруты, в том числе через строительство трансказпийского волоконно‑оптического кабеля через Азербайджан, который должен снизить зависимость от «северного» направления и встроить регион в более широкий «цифровой Шелковый путь».

Третье измерение — политика и регулирование, которые автор метафорически описывает как «операционную систему» цифровой экономики. В Центральной Азии принимаются цифровые кодексы, законы об ИИ, обновляется профильное законодательство, что отражает стремление государств усилить цифровое управление. Однако ключевая ошибка — в последовательности: власти нередко пытаются сразу ввести жесткие регуляции, характерные для уже сложившихся рынков, вместо того чтобы сначала создать условия для появления самого рынка и прихода инфраструктурных инвестиций. В качестве положительного примера приводятся «cloud‑first» и «cloud‑smart» стратегии стран вроде Саудовской Аравии и Бахрейна, где сначала обеспечили относительно либеральный режим для облачных сервисов и гиперскейлеров, а уже затем перешли к более строгому регулированию.

Главный вывод автора: дело не в том, чтобы ослабить регулирование как таковое, а в том, чтобы выстроить его поэтапно и «приземлить» на реальные физические ограничения — в энергетике и связности. Если правительства стран Центральной Азии сосредоточатся сначала на политиках, которые позволяют рынку и инфраструктуре вообще появиться (строительство новых генерирующих мощностей, диверсификация маршрутов трафика, дружественный режим для облаков и дата‑центров), а уже потом станут усиливать надзор и контроль, регион получит шанс превратить свои цифровые амбиции в устойчивую и конкурентоспособную реальность.