Тадж-Махал: между любовью и политикой

Тадж-Махал словно парит над рекой Ямуна. Фото Мансура Мировалева/«Фергана»

«Слезинка на щеке времен» — так поэт Рабиндранат Тагор назвал Тадж-Махал.

Один из главных символов Индии был возведен (язык не поворачивается сказать «построен» о столь воздушном, невесомом творении) в 1632-1648 годы императором Шах Джаханом в память об умершей родами жене Мумтаз Махал.

Но для индийского премьер-министра Нарендры Моди, крайне нетерпимого к соотечественникам-мусульманам, Тадж-Махал служит неприятным напоминанием о «чужеземной» династии Великих Моголов.

Первые индусы обратились в ислам еще при жизни Пророка Мухаммада (570-632), за девять веков до появления перед воротами Дели пушек и вооруженной ружьями конницы первого Могола — Бабура, потомка Тамерлана и уроженца Андижана.

В отличие от большинства мусульманских полководцев, которые веками грабили север Индии и считали убийство и порабощение индийских «идолопоклонников» богоугодным делом, Моголы за редким исключением отличались веротерпимостью, участвовали в индуистских праздниках, покровительствовали местным гуру и назначали немусульман на ключевые должности.

Но ультраправые индуисты до сих пор называют живущих рядом с ними мусульман «бабуровым отродьем», как горько отмечал Салман Рушди. А с 2017 года правительство Моди перестало дарить высокопоставленным гостям крохотные копии Тадж-Махала. Взамен гостям вручают роскошные переводы «Бхагавад-гиты», а сам Моди призывает иностранных туристов уделять больше внимания «исконно» индийским достопримечательностям.

Но Тадж-Махал — не просто самый блистательный символ могольской власти над Индией.

Первое впечатление от Тадж-Махала за великими воротами. Фото Мансура Мировалева/«Фергана»

В первые два века своего существования их «сверхдержава» была самой богатой, густонаселенной и многоэтничной «пороховой империей» мусульманского мира по сравнению с Ираном шиитской династии Сефевидов и раскинувшейся на три континента Османской Турцией.

«Эпоха XVI–XVII столетий была одной из самых значительных в истории исламского мира, — писал американский исследователь Маршалл Ходжсон в энциклопедическом труде «История ислама. Исламская цивилизация от рождения до наших дней». — Всю силу творчества, художественные, философские и социальные порывы этого периода можно отождествить с величием и чистотой выдающегося творения Тадж-Махал в Агре».

«Ичкари»

Благоговейное потрясение, которое посетители испытывают при виде беломраморного мавзолея, достигается гипертрофированным переносом среднеазиатской концепции «ичкари» на индийскую почву.

Посетители покидают сутолоку многолюдной, шумной, пахнущей пряной едой, выхлопными газами и мусором бывшей могольской столицы Агры и долго идут мимо многометровой высоты ограждений к «Великим вратам» (Дарваза-и равза), которые в любом другом месте были бы отдельным памятником архитектуры.

Кто только не приезжает в Тадж-Махал. Фото Мансура Мировалева/«Фергана»

Но величие ворот забывается мгновенно, потому что за ними с идеальной точки виден мавзолей — и впечатление похоже на тысячекратно усиленную разницу между глухой глинобитной стеной на махаллинской улочке и входом в сад и дом за этой стеной.

Мавзолей увенчан куполом и обрамлен арочными сводами-айванами, характерными для тимуридской архитектуры. Но рядом с куполом находятся четыре «чатри» (слово одного корня с «шатром»), индийские башенки-беседки, которые произошли от буддийских ступ.

Вместо глазури, которая покрывает «поливные кирпичи» тимуридской и иранской архитектуры, снаружи мавзолей покрыт мрамором, переложенным 28 видами драгоценных и полудрагоценных камней, включая сапфиры, нефрит и бирюзу.

Здание мавзолея слегка меняет цвет — от жемчужно-серого до бледно-розового в течение дня и до прозрачно-голубого вечером.

Оно тускнеет от выхлопных газов и сжигаемого осенью жнивья, и время от времени омывается «мультани митти» — косметической грязью из пакистанского города Мультан, которой прихорашиваются женщины субконтинента.

Храм и харам

Мавзолей — противоположность индийской храмовой архитектуре.

Сердце североиндийского храма-мандира — кубическое «чрево» со статуей божества, увенчанное округлой башней, символизирующей священную гору Меру. В «чрево» от мандалы, колонного зала для молящихся, ведет полутемный проход.

Привлекая верующих, храмы были источником дохода, устраивали ярмарки, ссужали деньги, организовывали школы и порой «предоставляли» услуги храмовых проституток.

Индуистские — а также буддистские и джайнские — храмы часто покрываются барельефами и скульптурами, то есть запрещенными исламом изображениями людей или животных.

Некоторые — например, барельефы вокруг храмов Каджурахо в северной Индии, — изображают сцены группового или однополого секса и зоофилию, противореча пуританству современного индуизма.

Моголы не чуждались изобразительного искусства. Они принесли с собой традицию книжной миниатюры, которая появилась из персидских и китайских традиций, смешанных при дворе монгольских ханов Ирана, и расцвела при Тимуридах, Сефевидах и узбеках-шейбанидах (см. роман Орхана Памука «Меня зовут Красный»).

У Моголов она развилась в гораздо более реалистический и не всегда книжный жанр тематических альбомов и даже изображений живых людей.

Могольские императоры любили дарить гостям свои портреты с сияющими нимбами вокруг голов, а для себя собирали эротические картинки, вдохновленные «Камасутрой».

Но эта живопись предназначалась для глаз и вкуса избранных, а доступная всеобщему обозрению могольская архитектура украшалась только геометрическими орнаментами, стилизованными изображениями цветов и коранической каллиграфией.

«Пари дез»

Главное отличие Тадж-Махала от исконно индийской архитектуры — концепция «райского сада».

Портрет Мумтаз Махал на слоновой кости. Фото с сайта wikipedia.org

Мавзолей Мумтаз Махал стоит в центре садово-архитектурного комплекса, построенного на территории 22 гектара по лекалам сада из четырех частей («чор-бог»), разделенных продольными каналами. Они символизируют реки мусульманского рая, в которых текут вода, мед, молоко и вино.

Но корни «мусульманских садов» уходят в доисламский Иран, родину столь любимой премьером Моди арийской культуры, а бассейн в центре Тадж-Махала символизирует персидский «грааль» — чашу мифического шаха Джамшида, чья вода может даровать бессмертие и отразить любое место в мире.

Со времен Ахеменидов (559-329 гг. до н.э.), впервые объединивших Ближний Восток, юг Средней Азии и северо-запад Индии в единое государство, такие сады назывались «пари дез» (от авестийского parādaiĵah) и окружались гораздо большей территорией для царской охоты, важнейшего символа верховной власти.

Через древнегреческое παράδεισος это слово проникло в современные европейские языки и обозначает «рай» — как и в современных фарси и арабском («фирдаус», высший чертог рая). В ветхозаветном же иврите слово «пардес» используется для обозначения эдемского сада.

Вдохновившись садами Тамерлана вокруг Самарканда, Бабур разбивал их в Кабуле и в Индии. Вот как он описывал один из них в «Бабур-наме»:

«Сад расположен высоко. Совсем рядом течет вода. Она течет здесь всегда, потому что и в зиму климат здесь мягкий. В центре сада за холмом, где сходятся углы всех четырех участков, протекает ручей, что крутит мельницу. Вдоль водоема растут апельсиновые и гранатовые деревья. Это очень красивое место, я люблю здесь отдыхать. Особенно оно прекрасно, когда поспевает апельсин. Сад мой удачен и превосходно расположен».

Мечеть возле Тадж-Махала. Фото Мансура Мировалева/«Фергана»

«Восемь небес»

Тадж-Махал эти сады повторяет — и превосходит. Он был засажен фруктовыми и декоративными деревьями — цитрусовыми, гранатовыми и хвойными, — и цветами, часть которых была высажена для привлечения певчих птиц, особенно любимых персидской поэзией соловьев.

Однако в конце XIX века вице-король Индии лорд Керзон, вложивший немало средств в реставрацию могольских монументов, приказал заменить одичавшие деревья кипарисами и английским газоном.

Помимо четырех райских садов снаружи, в Тадж-Махале есть еще один «рай» внутри мавзолея, состоящий из одной центральной и восьми боковых комнат — хашт-бехишт («восемь небес»). Это еще одна древнеиранская концепция (от авестийского «вахишта», «лучший», которая на фарси звучит как «бехишт»), отражающая представление о восьми чертогах рая по аналогии с восемью известными древним персам планетами.

Наубат-хана. Фото Мансура Мировалева/«Фергана»

Концепция «восьми небес» была перенесена в мусульманские представления о рае, а также в христианскую концепцию кругов рая и ада (испанский арабист Мигель Асин-Паласиос проследил влияние описаний «Мираджа», ночного путешествия Пророка Мухаммада в рай, на путь Данте в «Божественной комедии»).

Мавзолей Мумтаз Махал окружен четырьмя сорокаметровыми минаретами, которые слегка отклонены наружу, чтобы в случае сильного землетрясения не упасть на здание. Но собственно мечеть — из красного песчаника, характерного для североиндийской архитектуры, — стоит в стороне. Ее уравновешивает здание-близнец гостевого дома, которое называется «Джаваб» (ответ).

Столь же симметрично стоят две наубат-ханы, «дома барабанов», откуда объявляли прибытие гостей или били тревогу (см. русское «набат» и узбекское «навбатчи»).

Входные врата — символическая граница между духовным, «райским» пространством и «мирской» частью комплекса с караван-сараями и базаром, который назывался Мумтазабад и продолжал процветать после возвращение столицы из Агры в Старый Дели.

Плов и бирьяни

Образ Тадж-Махала затмил другие шедевры могольской архитектуры, в которых видны то самаркандские и гератские строения Тимуридов, то самые разнообразные индийские черты.

Сравнивать тимуридскую архитектуру и ее могольское продолжение и развитие — все равно что говорить о разнице между среднеазиатским пловом и его индийским потомком бирьяни. Первый кажется по-спартански простым по сравнению со вторым, для которого требуется десяток-полтора видов пряностей, чеснок с имбирем, иногда — сложный мясной маринад, йогурт, сухофрукты и орехи.

Гробница второго Могола, сына Бабура Хумаюна (правил в 1530-1556 годах) — еще плов. Он продолжает архитектурную концепцию самаркандского Гур-Эмира, который когда-то был окружен «райским садом». Архитектором мавзолея Хумаюна был Мирза Гияс из Герата, которого вдова императора Хаджи Бегум привезла в Индию по возвращении из хаджа. Но тимуридские черты вроде двойного купола и айванов уже разбавлены индийскими — красным и желтым песчаником в сочетании с белым мрамором и чатри.

Еще один пример «переходного» здания — построенная около 1573 года Буланд Дарваза («высокая дверь»), главный вход в крупнейшую в тогдашней Индии мечеть, которую сын Хумаюна Акбар построил в своей столице Фатехпур-Сикри («Городе победы»).

Сложенная из желтого и красного песчаника центральная часть сорокаметровой «двери» — вполне тимуридской архитектуры айван. Но стены «двери» украшены белым и черным мрамором, а верх утыкан чатри и небольшими шпилями.

Буланд Дарваза, великие ворота к Тадж-Махалу. Фото Мансура Мировалева/«Фергана»

Необычна надпись, выполненная каллиграфом Ахмадом аль-Чишти и отражающая стремление Акбара к слиянию религий:

«Иса ибн Марьям (Иисус, сын Марии), сказал: мир — это мост, пересекай его, но не строй на нем дома своего. Тот, кто надеется на один день, может надеяться на вечность, но Мир длится всего лишь час. Проведи его в молитве, ибо остальное неведомо».

За Буланд Дарвазой перед пятничной мечетью простирается площадь 130 на 165 метров. Там достаточно места для десяти тысяч молящихся, а здание мечети — это уже сложный и изысканный «бирьяни». Оно не похоже ни на одно тимуридское или ближневосточное строение и носит черты архитектуры только что завоеванного Акбаром Гуджарата, прибрежной области на западе Индии, где когда-то осели бежавшие от мусульман иранские зороастрийцы (их потомок Фаррух Булсара прославится как Фредди Меркьюри).

Сказочные богатства Гуджарата, чьи жители могли позволить себе окна из венецианского стекла, ввезенного через Османскую Турцию, и оплатили здание мечети, построенного, скорее всего, гуджаратскими же мастерами.

Оно сложено из красного известняка, покрыто растительным орнаментом и многоцветными арабесками и обрамлено джарохами — характерными для индуистских храмов балкончиками. Увенчивающие здание «чатри» размером уже близки к куполам.

Именно здесь Акбар прочитал хутбу, пятничную проповедь, как шаг провозглашения своего верховенства над мусульманами Индии — и над улемами в богословских вопросах.

Еще одно здание Акбара, Панч-Махал («Пять дворцов»), не имеет ни единого мусульманского прототипа. Построенный по образцу буддистских монастырей, пятиэтажный Панч-Махал состоит только из колонн и горизонтальных перекрытий и увенчан единственным чатри. Там размещался императорский «ичкари» — гарем.

Панч-Махал, здание гарема в Фатехпур Сикри, напоминающее буддистский храм. Фото Мансура Мировалева/«Фергана»

Фатехпур-Сикри еще и пример могольского расточительства. Потратив колоссальные средства на его строительство, Акбар уже в 1585 году оставил город из-за проблем с водоснабжением и перенес столицу в Лахор (в нынешнем Пакистане).

Сикхи, англичане и католик-эфиоп

Упадок власти Моголов начался после смерти Аурангзеба, сына Шах-Джахана, который правил в 1658-1707 годах. Его сын Азам Шах построил для своей матери мавзолей, названный Биби Ка Макбара и порой называемый «Тадж-Махал для бедных». Мавзолей и окружающий его «райский сад» копируют Тадж-Махал, но выглядят гораздо менее гармонично и не привлекают толпы восторженных туристов.

Тадж-Махал для бедных - мавзолей Биби Ка Макбара, 1660-1669 годы. Фото с сайта wikimedia.org

В 1739 году «иранский Наполеон» Надир-шах разграбил северную Индию, увезя с собой «павлиний трон» Моголов и подорвав престиж их правления.

К середине восемнадцатого столетия главной силой на субконтиненте стала конфедерация индуистов-маратхов, которая признавала только номинальный суверенитет могольского императора.

Маратхов, а также государство сикхов и десятки княжеств помельче, постепенно подчиняла себе английская Восточно-Индийская компания, которая в 1857 году лишила последнего Могола, Бахадура Шах-Зафара, даже призрачной власти.

Но могольская архитектура продолжилась в постройках сикхов, в строениях раджпутов на северо-западе Индии, Непала и в непальских дворцах на севере, в «индо-сарацинском» стиле британских колонизаторов и некоторых мечетях Малайзии.

И однозначно самым необычным местом для могольских влияний стала Эфиопия. Сусныйос Первый (1572-1632), единственный обратившийся в католичество император-негус, пригласил через португальских иезуитов индийского архитектора-мусульманина Абдул-Керима. Он построит дворец с могольскими и европейскими чертами возле озера Тана, а позже возведет замок следующего негуса, Фасиледэса, в городе Гондэр.