Аятолла на чемоданах

Участник протестов держит плакат с изображением верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи. Фото АР

Начало 2026 года Иран встречает в огне самого масштабного за последние несколько лет социального взрыва. Волна протестов, стартовавшая с экономических требований на фоне обвала национальной валюты, быстро переросла в политический демарш под лозунгами «Смерть диктатору!». Инфляция за год составила 42%. Скачок цен вскрыл непримиримый конфликт между отчаявшимся обществом и правящим режимом, неспособным предложить этому обществу выход из сложившейся ситуации. Однако в отличие от событий четырехлетней давности, на этот раз градус внутреннего противостояния повысили и внешние игроки. Вслед за жестким заявлением президента США Дональда Трампа о готовности «прийти на помощь» протестующим Вашингтон прямо дал понять, что иранские власти могут повторить судьбу арестованного на днях лидера Венесуэлы Николаса Мадуро. В итоге внутренний кризис в Иране мгновенно превратился в точку геополитического напряжения, когда судьба страны зависит не только (и не столько) от протестов на улицах, сколько от позиции заокеанских политиков.

От экономики к политике

Нынешние беспорядки стартовали 28 декабря, когда торговцы на базарах в Тегеране начали закрывать свои лавки в знак протеста против угрозы банкротств. К обнищавшим предпринимателям мгновенно присоединились их клиенты, а потом и значительная часть студенчества — самой политически активной группы населения в Иране.

Протесты возникли как стихийная реакция на полный хаос в экономике. На неофициальном рынке курс риала упал до 1,45 млн за доллар. В декабре национальная валюта могла терять 15–20% стоимости в сутки. Для тех, кто закупает товар за доллары, а продает за риалы, это означает мгновенное разорение, поскольку торговать становится и нечем, и невыгодно. При этом официальные 42% инфляции вряд ли отражают всю глубину современного иранского кризиса. Цены на хлеб, лекарства, топливо в стране растут ежедневно, делая жизнь миллионов человек просто невыносимой.

Предыдущие попытки властей смягчить кризис — например, назначив нового главу Центробанка и заявив о корректировке валютной политики — оказались в лучшем случае полумерами. Они не остановили ни обвал риала, ни панику на рынке. Опыт последних лет показывает, что для вывода экономики из штопора нужны не технические корректировки, а принципиально иные решения. Речь идет о полноценном политическом урегулировании с Западом, способном снять удушающие санкции через возвращение к ядерной сделке, и о решительной борьбе с внутренней коррупцией, разъедающей государственные институты. Но сегодняшнее руководство в Тегеране, судя по всему, лишено как политической воли, так и внутреннего консенсуса для таких радикальных шагов, предпочитая управлять кризисом, а не разрешать его.

Однако там, где заканчиваются деньги, начинается политика. И уличные лозунги иранцев стремительно эволюционировали от требований «Дайте работу!» и «Где наши деньги?» к отчаянному «Смерть диктатору!» и даже к ностальгическому «Да здравствует шах!». Последнее — особенно показательно. Призрак монархии Пехлеви, изгнанной из страны 45 лет назад, вышел из тени, обнажив глубину кризиса легитимности у нынешних властей. Люди начали тосковать не просто по «старому порядку», а по любой альтернативе нынешнему беспределу.

Наследный принц Ирана Реза Пехлеви. Фото АР

Со своей стороны сын последнего шаха Ирана Реза Пехлеви поддержал соотечественников.

«Я призываю народ Ирана присоединиться к общенациональным забастовкам и протестам: государственных служащих, работников энергетической и транспортной отраслей, водителей грузовиков, медсестер, учителей и ученых, ремесленников и предпринимателей, пенсионеров и тех, кто потерял свои сбережения — всех, объединитесь и присоединитесь к этому национальному движению», — призвал Пехлеви.

Буквально за пару дней локальная акция коммерсантов переросла в общенациональную волну беспорядков. К настоящему времени они охватили не менее 80 крупных городов страны и 27 из 31 провинций. Власти были вынуждены объявить нерабочие дни в банках и госучреждениях, что было воспринято как попытка затруднить организацию протестов.

Примечательно, что поначалу власти попытались надеть маску понимания и примирения. Государственное ТВ заявило о «праве людей на протест», а президент Ирана Масуд Пезешкиан начал рассуждать о «законных требованиях» сограждан. Казалось, режим, наученный горьким опытом предыдущих всплесков народного недовольства — в 2019 и в 2022 годах, — выбрал тактику «мягкой силы» для усмирения недовольных. Некая двусмысленность прозвучала даже в словах духовного лидера режима Али Хаменеи, который, сказав, что власти должны вступить в диалог с протестующими, заметил при этом, что «нет никакой пользы в разговорах с бунтовщиками, их нужно поставить на место».

И действительно, упомянутая маска сползла, как только протест перестал быть только про цены. Когда на стенах университетов появились антиправительственные граффити, а в воздухе повис лозунг «Смерть Хаменеи», в дело вступил Корпус стражей исламской революции (КСИР) и его военизированное ополчение «Басидж».

Пик уличных столкновений пришелся на 30 декабря — 1 января, когда из разных регионов начали поступать сообщения о применении властями силы. Появилась информация и о первых жертвах столкновений: Associated Press и правозащитники сообщили о не менее десяти погибших протестующих, в то время как BBC со ссылкой на местные источники и правозащитную организацию Hengaw указывала на минимум шесть подтвержденных смертей среди протестующих в городах Лордеган и Эзна, а также на гибель одного сотрудника силовых структур в Кухдеште, где протестующие подожгли отделение «Басидж».

Сообщается также о сотнях задержанных, включая несовершеннолетних и женщин, которых отправили в печально известную тюрьму Эвин в Тегеране. Всего, по состоянию на 6 января, как подсчитали правозащитники из Human Rights Activists in Iran, во время протестов погибли по меньшей мере 35 человек, а более 1200 демонстрантов были арестованы.

И тут случился Мадуро

Всплеск насилия на улицах иранских городов не остался без внимания извне. Напротив, он спровоцировал оперативную и довольно жесткую реакцию Соединенных Штатов. Опираясь на недавние прецеденты военных ударов и провокационно проводя параллели с судьбой Венесуэлы, администрация Дональда Трампа резко подняла ставки, переведя повестку с подавления уличных акций в Тегеране к вопросу о прямой ответственности всего режима перед лицом угрозы внешнего вмешательства.

Еще 29 декабря появилась информация, что премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху якобы намерен просить президента США одобрить новые ракетные удары по Ирану. Позже на совместной пресс-конференции с Нетаньяху Трамп заявил, что, если аятоллы попытаются возобновить свою ядерную программу, у США просто не останется другого выбора, кроме как ответить на это силой.

«Если Иран будет стрелять и убивать мирных протестующих, что является его обычной практикой, Соединенные Штаты Америки придут им на помощь. Мы находимся в полной боевой готовности», — предупредил глава Белого дома руководство исламской республики, обратившись к нему 2 января 2026 года, то есть на пике иранских протестов.

Дональд Трамп держит кепку с надписью "Make Iran greate again". Фото с сайта aol.com

Эта формулировка, построенная на обвинении в «привычной практике» убийств, была сознательно лишена дипломатических условностей. Она, по сути, не оставила Тегерану пространства для маневра, трансформировав абстрактную критику в конкретный ультиматум. Трамп не стал уточнять, что именно он имеет в виду под «помощью», предоставив политикам в Тегеране самим гадать — ограничатся ли американцы кибератаками, новыми санкциями или ударят ракетами по казармам КСИР.

Важно и то, что выступление Трампа было не изолированным жестом, но стало логичным продолжением уже устоявшейся линии поведения Белого дома в отношении Тегерана. Всего за полгода до нынешних событий, в июне 2025-го, ВВС США нанесли авиаудары по ядерным объектам Ирана. Тогда, по словам Али Хаменеи, американская армия «присоединилась к Израилю» в его 12-дневной войне против исламской республики. Таким образом новая угроза Трампа воспринимается уже не просто как сотрясение воздуха, а как очередной, более рискованный виток в стратегии силового давления, когда прямое военное столкновение перестало быть исключительно гипотетическим сценарием.

Параллельно с публичной угрозой администрация США подала еще один сигнал. Его смысл стал очевиден после операции США по аресту президента Венесуэлы Николаса Мадуро. Подводя ее итоги Трамп прямо заявил, что аналогичные меры могут быть применены к другим иностранным лидерам. Речь в первую очередь шла о Колумбии и Кубе, однако израильские аналитики тут же отметили, что арест Мадуро — это тревожный сигнал не только для Латинской Америки, но и для Ирана, и что он вписывается в стратегию ужесточения курса против Тегерана.

Таким образом, параллель между свергнутым венесуэльским лидером и иранским руководством была проведена не сторонними наблюдателями, а самой американской администрацией. Посыл, адресованный правящей элите в Тегеране, был вполне ясен: внутренние протесты могут стать для США таким же поводом для интервенции и силовой смены режима, как это произошло в Каракасе. На этом фоне декларация об окончании «возможности для ядерного соглашения», о которой сообщили некоторые израильские СМИ, прозвучала не как призыв к диалогу, а как констатация того, что единственным оставшимся инструментом воздействия Вашингтон считает силу.

Пикантности ситуации добавило и последнее заявление американского Госдепа. В аккаунтах ведомства на русском и на фарси появилась фотография Трампа и членов его администрации, наблюдающих за атакой на Каракас, с призывом «не играть в игры» с президентом США и следующим предупреждением:

«Президент Трамп — человек дела. Не знали? Теперь знаете».

Ответ Ирана на эти угрозы продемонстрировал попытку парировать вызов как на дипломатическом поле, так и в плоскости силовой риторики. В официальном письме, направленном в Совет Безопасности ООН, Тегеран осудил заявления Трампа как «безответственные, провокационные и незаконные угрозы» и обвинил США в поощрении насилия. В документе подчеркивался исторический цинизм американской позиции: «Более того, иранский народ на протяжении десятилетий ощущал на себе истинные последствия заявленной Соединенными Штатами заботы о его благополучии. История США демонстрирует последовательную модель интервенции и принуждения, осуществляемых под предлогом “поддержки иранского народа”».

Более конкретный тон задал секретарь Высшего совета национальной безопасности Ирана Али Лариджани, призвав Трампа «быть осторожным» и предупредив, что вмешательство США приведет к хаосу и дестабилизации на всем Ближнем Востоке.

«Мы различаем протестующих торговцев и действия вандалов, и Трамп должен осознать, что вмешательство США в это внутреннее дело дестабилизирует весь регион и уничтожит американские интересы. Американский народ должен понимать, что Трамп начал эту авантюру, и он должен обратить внимание на безопасность своих солдат», — написал иранский чиновник на своей страничке в социальной сети Х.

Насколько подобные высказывания являются бравадой, а насколько — отсылкой к реальной способности Ирана ответить асимметрично, спровоцировав региональные кризисы через свои прокси-силы, вопрос спорный. Во всяком случае, возможности Тегерана влиять на события в сопредельных странах сильно сузились в результате целой цепочки недавних событий: 12-дневной войны с Израилем, крушением режима Башара Асада в Сирии, утратой позиции ХАМАСом и «Хезболлой».

Протесты в Иране, январь 2026 года. Фото с сайта iranintl.com

На фоне внутренних репрессий сформировалась классическая ловушка конфронтации. Жесткие действия иранских силовиков против своих граждан дали США моральный повод для ужесточения риторики. В свою очередь, прямые угрозы интервенции со стороны Трампа позволили иранскому руководству списать часть внутреннего протеста на происки «врага» и внешних «провокаторов», консолидируя своих сторонников вокруг идеи защиты национального суверенитета.

Сам Хаменеи объяснил рост курса иностранных валют «работой врага, которого надо остановить», а официальный представитель МИД Ирана Эсмаил Багаи подчеркнул, что заявления американских и израильских политиков «представляют собой не что иное, как подстрекательство к насилию, терроризму и убийствам». Этот порочный круг эскалации, в который теперь оказался вплетен и прецедент Венесуэлы, сделал любое быстрое разрешение кризиса практически невозможным, закрепив ситуацию в Иране как точку перманентного международного напряжения.

Озабоченность теряет силу

Внешняя реакция на иранский кризис, помимо претензий из Вашингтона, включала сложную дипломатическую игру других ключевых игроков. Для Израиля внутренняя дестабилизация режима аятолл отвечает долгосрочным стратегическим интересам ослабления главного соперника, однако прямолинейная угроза со стороны США вынудила Тель-Авив действовать осторожнее. Как сообщает израильский телеканал Kan, премьер-министр Биньямин Нетаньяху попросил президента России Владимира Путина передать в Тегеран послание с заверением: «Мы не будем нападать на них». Этот необычный дипломатический ход, как отмечает телеканал, был призван предотвратить превентивный удар со стороны Ирана, который мог посчитать атаку Израиля неизбежной.

Довольно предсказуемую позицию заняли Россия и Китай, для которых иранский и венесуэльский кризисы стали тестом на прочность их внешнеполитических доктрин. Москва, например, как только в прессу попали «сливы» о возможном возобновлении ударов по Ирану, призвала «горячие головы» осознать пагубность своего «разрушительного курса» и отказаться от эскалации напряженности вокруг Тегерана и его ядерной программы. Собственно, о внутренней дестабилизации в исламской республике в заявлении представителя МИД РФ Марии Захаровой не было ни слова.

Позиция Китая, как обычно, была более сдержанной, но не менее однозначной по содержанию. Китайский МИД заявил, что «выступает против внешнего вмешательства во внутренние дела Ирана», призвав стороны конфликта к диалогу. Примирительная риторика Пекина понятна — для КНР, чьи многомиллиардные инвестиции и логистические коридоры в рамках инициативы «Один пояс, один путь» проходят через Иран, стабильность в этой стране является вопросом экономической безопасности.

Правда, и негодование Москвы, и озабоченность Пекина сильно теряют в весе опять-таки на фоне истории с Мадуро, которого Россия с Китаем еще недавно записывали в свои верные союзники наравне с Ираном. США показали, что декларации о «незыблемости суверенитета» не защищают от силового вмешательства. Для Ирана это тревожный сигнал: без более плотной дипломатической поддержки ни Россия, ни Китай не смогут предотвратить венесуэльский сценарий.

В отличие от основных политических игроков, страны Центральной Азии публично никак не отреагировали на последние протесты и угрозу эскалации в регионе. Во многом это молчание глубоко симптоматично и отражает сложившуюся реальность: несмотря на географическую и культурную близость, Иран по-прежнему воспринимается бывшими азиатскими республиками СССР как второстепенный партнер.

Протесты в Иране, январь 2026 года. Фото с сайта iranintl.com

Неспособность режима аятолл в условиях санкций конкурировать на рынке инвестиций с Китаем, Россией или Турцией, сделали более глубокое взаимодействие с Тегераном рискованным и непривлекательным. В итоге прагматичные правительства стран региона, сосредоточенные на внутренней стабильности и развитии отношений с более влиятельными державами, предпочли дистанцироваться от кризиса в Тегеране, чтобы не навлекать на себя ненужные репутационные и политические риски.

Что дальше?

Судьба режима аятолл сегодня выглядит наиболее шаткой за последние десятилетия, СМИ уловили этот тренд. В их публикациях все чаще звучит вывод, что он буквально трещит по швам. 7 января появились данные, что город Абданан и округ Малекшахи перешли под контроль протестующих, а стражи аятоллы позорно бежали. Правда, сами власти эту информацию не подтвердили, но им вообще мало верится.

Однако история показывает, что иранское руководство уже переживало жестокие кризисы, опираясь на мощный репрессивный аппарат. Так, по данным правозащитников, только после протестов 2022 года в Иране было казнено около 3000 человек, и хотя большинство из них не имели к политике никакого отношения, среди тех, кого приговорили к смертной казни, были и несколько десятков участников протестов, представлявших движение «Женщина, жизнь, свобода». В этой связи показательны слова 19-летней иранской студентки в интервью The Guardian: «Нас все равно казнят и арестовывают. Поэтому теперь люди думают: если они продолжают убивать нас, даже когда мы не выходим на улицы с протестами, то какого черта мы ждем подходящего момента?»

И все же главное отличие нынешней ситуации — агрессивное вовлечение внешних игроков. Ультиматум Трампа, поддержка протестующих Израилем и, что критически важно, прецедент ареста Мадуро создали для иранских властей ситуацию, в которой обычное силовое подавление не гарантирует выживания, а может, напротив, спровоцировать внешнее вмешательство.

При этом фундаментальная причина возможного коллапса лежит еще глубже — в экономической плоскости. Сегодня иранским властям приходится иметь дело фактически с бунтом отчаяния людей, у которых отнимают возможность просто прокормить себя. Экономическая катастрофа подрывает последние основания для лояльности режиму даже у традиционно консервативных слоев, о чем говорит начало протестов именно с закрытия базаров. В ответ на возмущение людей власти пытаются использовать тактику «кнута и пряника»: с одной стороны, продолжается жестокое подавление митингов и забастовок, с другой — вводятся некоторые послабления вроде смягчения контроля за ношением хиджаба.

Но эти полумеры абсолютно не работают на умиротворение. Они воспринимаются населением как признак слабости и лицемерия режима, который готов уступить в мелочах, но не способен решить фундаментальные проблемы страны.

Этот кризис доверия стал тотальным. Властям — и верховному лидеру Хаменеи, и президенту-реформатору Пезешкиану — уже не верят. Обещания реформ и диалога звучат лживо, когда за ними следуют ночные рейды в общежития и аресты детей, о которых сообщают правозащитники. Так что массовое скандирование лозунгов в поддержку возвращения монархии Пехлеви весьма символично. Это уже не просто ностальгия по шаху — это красноречивое свидетельство того, что для значительной части общества вся идеологическая основа Исламской Республики, все 45 лет ее существования полностью дискредитированы.

Аятолла Али Хаменеи и президент Ирана Масуд Пезешкиан. Фото с сайта annahar.com

И власти, похоже, чувствуют этот перелом. Во всяком случае, как пишет британская The Times, окружение 86-летнего Али Хаменеи разработало некий «план Б», предполагающий бегство духовного лидера иранцев в Москву, если армия и силы безопасности не спасут режим. И даже если эти данные — лишь элемент информационной войны, их публикация наносит сокрушительный удар по образу уверенного в себе руководства. В контексте утраты ключевых союзников вроде сирийского режима Асада и ослабления «Хезболлы» такая потеря веры в собственную силовую вертикаль может стать фатальной.

Получается, перспективы иранской власти балансируют на острие. С одной стороны, у него еще есть ресурсы для подавления: лояльные элиты, мощный аппарат КСИР и «Басиджа», готовность прибегнуть к крайнему насилию. С другой — ему противостоит не просто голодная толпа, а глубоко отчаявшееся общество, которое больше не боится. Нерешаемые проблемы в задавленной санкциями экономике плюс риск стремительной эскалации с вовлечением Израиля и США, учитывая риторику Трампа и его готовность действовать по венесуэльскому шаблону, также лишают Тегеран возможности просто «переждать» бурю, как раньше.

В этих условиях вероятность какого-либо контролируемого «сверху» перехода к реформам стремится к нулю, а сценарии дальнейшего развития — от кровавой гражданской конфронтации до внешней интервенции — становятся все более вероятными и непредсказуемыми.