Караван на просторах Вселенной

Фарид Тухбатуллин. Фото из его личного архива

Только что вышедшая в свет книга Фарида Тухбатуллина «Российская колония: туркменские саги» — явление на литературном горизонте совершенно особенное, его трудно сравнить с чем-то ещё. Фарид известен в первую очередь как правозащитник и журналист, еще при Сапармурате Ниязове попавший в тюрьму по так называемому «делу ноябристов» — попытке свергнуть авторитарный режим первого туркменского президента. Но в этой книге он предстает как яркий, необычный, очень одаренный писатель. Во второй части книги есть его рассказ о пребывании в туркменской тюрьме. Сам по себе важный и интересный, этот рассказ меркнет по сравнению с другими историями сборника, весьма интересными в литературном смысле. В них разворачивается жизнь туркмен в разные исторические эпохи — от древнего каравана, в незапамятные времена странствовавшего по просторам Вселенной, до новейших времен.

В книге удивительным и притом естественным образом спаялись воедино не только прошлое и настоящее, но и реальные обстоятельства новейшей истории, и мифологические представления туркмен. Это не магический реализм в духе Маркеса, это, скорее, мифологический документализм. В документальную историю туркменского человека-волка Джумы Джумаева совершенно органично входит Небесный бродяга, избавляющий героя от его двойственности, возвращающий его к его изначальной природе волка. Старый ворон по имени Помнящий, посланный Бездной наблюдать за человечеством, обсуждает с воронёнком газеты и книги, музыку и исторические предания, не забывая при этом вести короткие смешные разговоры с Богом. Да и разговоры старого ворона с вороненком тоже совершенно замечательны. На вопрос Помнящего, интересуется ли он чем-то, кроме своих бумажек-промокашек, вороненок отвечает следующее:

«— Э-э-э… Я часто летаю в парке, где молодежь веселится, и песни у студии звукозаписи слушаю. — Что за песни? Дестаны? Бахши? Высоцкий? — Ну, например, такие: «В первом парке музыклар играются, симпатичный девушкалар туда-сюда шляются, эй, джан…» Закончить старик мне не позволил, недовольно захлопав крыльями. Я виновато опустил голову. Похоже, и у нас конфликт поколений. Ему тысяча с лишним мохнатых лет, а мне — и десяти нет».

Вообще, у Тухбатуллина замечательное чувство смешного. Речь не идет о шутках, и даже не о юморе, который подразумевает все-таки некоторое сознательное усилие автора, а именно о смешном, возникающем как бы само собой, как неотъемлемая часть существования человека. Например, два туркменских пастуха, обсуждая последние политические события, печально сетуют на то, что пришедший вместо царя Ленин собрал всех ненормальных и отправил к ним. Это совершенно не смешно героям, зато смеется читатель.

Обложка книги «Российская колония: туркменские саги». Фото из архива Фарида Тухбатуллина

Не менее интересен язык этой книги. Неискушенному читателю может показаться, будто автор, что называется, особенно не заморачивался, писал как пишется. На самом деле это, конечно, не так. Просто в книге очень ярко отражается феномен, который можно назвать «языком имперской окраины». Принесенный в Центральную Азию ещё в дореволюционные годы, русский язык до последних десятилетий сохранял там живую непосредственность, не так сильно обременялся разного рода словесным и синтаксическим мусором, как это было в самой России. Непосредственность эта и незамутненность придают книге дополнительное очарование.

На самом деле, конечно, журналист Тухбатуллин прекрасно владеет современным нормативным языком, и это видно во второй части книги. Однако герои его, да и сам ворон-рассказчик в языке не увязают, говорят то, что думают, и то, что хотели сказать. И само это уже создает совершенно иной мир, отличный от обыденности, и в то же время очень реальный.

«Фергана» поговорила с Фаридом Тухбатуллиным и о его книге, и о Туркменистане в целом.

— Книга очень интересно устроена — реальные, вполне документальные события сливаются с мифами и преданиями. Как вышло, что книга имеет такую необычную, документально-мифологическую форму?

— У правозащитников есть такое понятие как advocacy. В моем случае это как можно более широкое распространение информации не только о проблемах внутри страны, но и о стране в целом. О Туркменистане ведь практически никто ничего не знает, это очень закрытая страна. Нужно было, чтобы читатель получил хоть какое-то представление о самой стране, а уж потом прочитал о том, что произошло со мной.

Я родился и рос в сельской местности. Отец мой тоже родился в селе, выучился сначала на медбрата, потом на врача, уехал в райцентр и работал там заместителем главврача в районной больнице. В наш райцентр из отцовского села приезжали его земляки, в том числе и старики — торговать дынями, арбузами, осенью — тыквами. Они заходили к отцу по каким-то делам или просто проведать. Пока отец был на работе, я как старший сын принимал гостей, — заваривал чай, ставил лепешки, какие-то сладости и прочее. Сейчас я сам уже в их возрасте, но тогда мне они казались классическими туркменскими стариками с седыми бородами и в папахах. Им скучно было сидеть просто так, и они начинали рассказывать истории: легенды, сказки и то, что было на самом деле. Один из этих стариков участвовал в той самой Каракумской операции, о которой я пишу в книге. Это начало 30-х годов XX века, голодные бунты так называемых басмачей против власти большевиков. Этот старик тоже воевал против советской власти. Когда басмачей разгромили, он отсидел 15 лет. В шестидесятые-семидесятые годы обо всем об этом не слишком распространялись — разве что в частных разговорах. И мне повезло при таких разговорах присутствовать.

Правда, в детстве в эти разговоры я не очень-то верил, потому что историю страны нам преподносили совсем иначе. Однако уже в годы перестройки устные рассказы вдруг стали находить подтверждение. Начали публиковаться архивные материалы, мемуары, в том числе царских генералов, и практически все, что я тогда слышал от стариков, потом подтверждалось.

И когда передо мной встала задача написать книгу, я стал вспоминать все эти истории, разматывать клубки тех времен. Это были разные рассказы, которые мне пришлось потом складывать в единый пазл. Конечно, все они не могли уместиться ни в отдельную главу, ни даже в целую книгу.

Если говорить о слиянии мистики, легенд и реальности, надо иметь в виду, что это Восток, и там немножко другое ощущение жизни. Я уже много лет живу в Европе, но когда вспоминаешь какие-то моменты из жизни на родине — все это кажется не очень реальным: где-то сказочным, где-то мистическим. Вероятно, именно это ощущение сыграло свою роль, и благодаря ему рассказы складывались именно так.

— Кто издатель вашей книги?

— Книга выпущена швейцарским издательством Sandermoen Publishing. Руководитель издательства — Анна Сандермоен, ее девичья фамилия Чедия. Sandermoen Publishing издает не только русскоязычные, но и двуязычные книги, в том числе и детские. Здесь они очень популярны среди мигрантов, у которых дети хотят и свой язык изучать, и какой-то другой — в зависимости от того, кто где живет. Сама Анна родилась в Таджикистане, а потом еще жила в Кыргызстане, то есть она не чужой в этом смысле человек и понимает, что происходит в Центральной Азии.

Анна Сандермоен и Фарид Тухбатуллин представляют книгу «Российская колония: туркменские саги». Фото из личного архива Фарида Тухбатуллина

Мне кажется, у нас сложились очень хорошие отношения. Текущие вопросы мы решали достаточно быстро, и ее сотрудники, редакторы и художники смогли быстро довести мою рукопись до окончательного варианта. Сейчас появилась электронная версия, в ближайшее время появится бумажная. С 11 по 13 сентября будет проходить ярмарка «Пражская книжная башня» — мы собираемся в ней участвовать, там должна быть презентация моей книги.

— В предисловии к книге вы, помимо прочего, названы правозащитником и экологом. Я не в первый раз встречаю такое сочетание в Туркмении, когда человек и правозащитник, и эколог.

— Если говорить лично обо мне, то я по происхождению сельский житель, для меня природа – это естественная часть моего существования. А вообще у нас с первых лет власти Ниязова нельзя было регистрировать правозащитные организации, а экологические — можно. Поэтому у нас в Ташаузе (Дашогузе), Ашхабаде и Красноводске возникло несколько подобных экологических групп. Кто-то получил официальный статус, кто-то не получил, но к ним со стороны власти особых придирок не было. Это очень помогало нам, когда контроль со стороны спецслужб стал усиливаться. Выезжая на встречи и конференции за пределы страны, мы представлялись экологами, и до какого-то момента власти это более-менее устраивало. Может быть, именно поэтому правозащитники и экологи шли как бы в одном флаконе.

Но, кстати, мы работали и как экологи. Мы сотрудничали со всеми республиками бывшего СССР и с другими зарубежными партнерами, встречались часто, осуществляли какие-то проекты. К тому же по специальности я — инженер-гидромелиоратор, так что для меня эта было и областью профессионального интереса.

На одном из пикетов в Вене. Фарид Тухбатуллин - третий слева. Фото из его личного архива

В целом же туркмены традиционно составляют с природой особый симбиоз. Они жили в этих местах испокон веку, природа там достаточно бедная, и большую часть Туркменистана занимает пустыня Каракум. Природные богатства традиционно были малодоступны. И сложился порядок: когда люди использовали дары природы, они брали только то, что нужно сейчас. Если, например, собирались что-то строить, то не рубили все подряд, понимая, что завтра это может понадобиться. Зачем сегодня брать то, что мне сегодня не нужно? Отсюда, наверное, возникло и достаточно бережное отношение к природе.

Хотя и там свои нюансы. Например, я описываю случаи, когда для людей, рожденных в песках, оказывался сложным переход к жизни в городе, где все кругом зелено, где много деревьев. Так или иначе, всегда можно было уйти из города и заниматься животноводством или, наоборот, вернуться в город и жить оседлой жизнью.

— В предисловии к вашей книге о туркменах написано следующее: «их потомки обрели независимость, но не свободу». Как по-вашему, почему туркмены не смогли отстоять свободу, когда речь пошла о собственно туркменской диктатуре. Что-то поменялось в людях за эти десятилетия?

— Из рассказов стариков у меня лично сложилось ощущение, что, когда царские войска завоевали эти земли, они особо не зверствовали. Да, войска белого царя в бою победили туркмен и туркмены признали их власть. Тем не менее туркменам дали возможность жить своей жизнью, при том, что русские тоже стали жить здесь. Но когда сюда пришли большевики, они начали выстраивать по своим правилам буквально все. И мне кажется, именно эти 70 лет большевистского режима сломали хребет туркменскому свободолюбию. У меня в книге Джунеид-хан говорит, что лучше та империя, которая научит людей исполнять законы, чем та, которая приучает людей исполнять приказы.

Сапармурат Ниязов (слева)

Надо сказать, что и сам Сапармурат Ниязов — тоже порождение большевизма. Он с младых ногтей остался сиротой, воспитывался в детском доме и потом учился у компартии. Методы правления у него были точно такие же, как при Сталине. Сначала, может быть, он хотел править, как Брежнев, но потом решил, что сталинский вариант для него лучше. Так что к 70 годам советской власти надо прибавить 15 лет ниязовского «строгого режима», и вместе эти годы, возможно, надломили туркмен. Это передавалось из поколения в поколение и, наверное, уже достаточно глубоко сидит и в нынешних туркменах тоже.

При этом у обычного человека хватает текущих проблем — это и безработица, и коррупция, и все в таком роде. Но, к сожалению, люди молчат. Психологический механизм такой: если тебе назначили начальника, ему нужно подчиняться.

И еще одна вещь. У нас в Туркмении живут разные племена. Одно дело, когда ты свободен, скажем так, внутри своего племени. И совсем другое дело, когда надо объединять племена, чтобы сделать свободным весь народ. Это уже, конечно, намного сложнее.

— Туркмены называют себя нацией племен. Это до сих пор актуально? Насколько сильно различаются племена, и как это отражается в современной жизни?

— Разделение на племена, в принципе, сохраняется даже сейчас. Может быть, конечно, не так остро, как это было в прежние годы. Но, например, еще во времена моей юности мой одноклассник из племени човдур влюбился в девушку из племени йомудов. Родители обоих были категорически против, но они все равно поженились. И много лет родители с обеих сторон не общались ни друг с другом, ни с молодыми людьми. Не приветствовались такие браки между племенами — по крайней мере, тогда.

Сейчас, конечно, с этим помягче. Тем более, сейчас идет активная трудовая миграция, например, в Турцию, не говоря уже о внутренней миграции — тут, я думаю, не особо смотрят на племенную разницу. Скорее уж в этих обстоятельствах большее значение имеет землячество, а не принадлежность к племени.

Вообще же, деление на племена было традиционно важно даже в вопросах власти еще при Ниязове. Правда, поначалу он старался в этом вопросе соблюдать некоторый паритет. То есть на высокие правительственные должности брались люди из разных племен и разных регионов страны. Кто-то был из Ташауза, кто-то — из Мары, кто-то — из Ашхабада. Впрочем, при позднем Ниязове, да и сейчас во власти в основном ахалтекинцы из племени теке. Страной по преимуществу руководят именно они.

— У вас в одной из историй возникает образ обычной женщины, которая сочиняет стихи. Насколько это вообще характерно для туркменского народа — женщина-поэт?

— Я помню, что еще в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века в сельской местности было принято рассылать приглашения на свадьбу. На приглашении обычно размещалось какое-то четверостишие, посвященное молодоженам. Интересно, что в основном стихи сочиняли как раз молодые женщины или девушки. Это, может быть, была не бог весть какая высокая поэзия, но факт остается фактом — были женщины, к которым всегда обращались именно за стихами.

Если же говорить о поэзии серьезной, профессиональной, приведу вам два противоположных примера. У нас была такая Аннасолтан Кекилова. Она была поэтессой, писала стихи. Но, кроме этого, она была диссиденткой, писала разоблачительные письма, критиковала советскую власть, и прочее в том же роде.

В конце концов ее упекли в психиатрическую клинику, и в 1983 году она умерла в возрасте 40 лет. Кекилова совсем немного не дожила до горбачевской перестройки. Если бы события пошли чуть иначе, может быть, она была бы жива до сих пор.

Впрочем, есть в Туркмении и ее противоположность. Она тоже поэтесса, зовут ее Амангозель Шагулыева. Она родилась в 1940 году, но живет и здравствует до сих пор. Судя по всему, своей миссией она считает восхваление власти, какой бы эта власть ни была. При СССР Шагулыева хвалила КПСС, при Ниязове хвалила Ниязова, при Бердымухамедове-старшем хвалила его, сейчас хвалит его сына, Сердара Бердымухамедова, посвящая им оды по поводу и без. И она тоже считается поэтессой.

— Некоторые исторические эпизоды в книге поражают жестокостью, например, история о том, как Джунеид-хан отрезал нос собственной дочери, которая ослушалась мужа.

Фарид Тухбатуллин. Фото из его личного архива

— Да, это известная история. Я ничуть не оправдываю эту жестокость, но, вероятно, в те годы это не было чем-то из ряда вон выходящим. Сейчас, например, в соседней стране, в Иране, публично вешают людей на площадях. В Туркменистане, слава богу, такого нет. Но что было, то было.

— От подобных историй, конечно, веет архаикой. В какой степени современные туркмены отдают дань архаике, насколько сильны обычаи?

— Я думаю, все-таки нельзя сказать, насколько весь народ прогрессивен или, наоборот — архаичен. Народ — это не один человек, там всякое бывает. В России сейчас, например, на государственном уровне за скрепы борются. При этом туркмены в силу, наверное, своей полукочевой жизни, не так уж сильно были пропитаны идеями ислама — во всяком случае, раньше. Много лет они воспитывались Кораном, но до сих пор даже мулла может и заговоры делать, и привороты, и гадать — то есть заниматься тем, чем занимались люди много веков назад еще в доисламские времена. В народе это не считается чем-то особенно греховным — и к ним довольно часто обращаются за помощью. У нас такие люди называется палчы — это и гадание, и ворожба, и целительство. И все это сохраняется да сих пор.

— Иной раз раздаются голоса, которые утверждают, что в некоторых странах наличие диктатора даже полезно — он, дескать, удержит народ от дикости и экстремизма.

— Но ведь диктаторы тоже бывают разные. Один может быть настолько религиозен, что это приведет к росту фундаментализма и усилению каких-то экстремистских тенденций в народе.

А вообще диктаторы рано или поздно уходят. Даже если диктатор передает власть сыну, внуку, и так далее. То, что туркменский президент передал сыну власть, не значит, что сын будет его полностью копировать. Молодое поколение обычно хочет жить по-своему, так что, может быть, и сын захочет править по-своему. И, может быть, все обернется в лучшую сторону.

— И все же, как вы думаете, справятся ли туркмены с наследственной автократией Бердамухамедовых?

— Я думаю, с чем не справятся туркмены, с тем справится время.